Slava Mogutin: Безродный Космополит

Слава Могутин родился в Сибири в промышленном городе Кемерово. Еще подростком он перебрался в Москву и вскоре начал публиковаться в первых независимых российских средствах массовой информации. Провокационные и откровенные репортажи создали ему скандальную известность. Его обвиняли в “открытом и преднамеренном презрении к общепринятым моральным нормам”, “злонамеренном хулиганство с исключительным цинизмом и чрезвычайной дерзостью” ,”разжигании социальной, национальной, и религиозной розни”, “пропаганде зверского насилия, психической патологии, и сексуальных извращениях”.

Слава Могутин был вынужден уехать из России и при поддержке Amnesty International получил в США политическое убежище. Живя в Нью-Йорке, Могутин стал заниматься визуальными искусствами: коллажем, живописью, фотографией, видео, кино и стал активным участником нью-йоркской арт-сцены.

Испытываете ли вы чувство ностальгии?

Ностальгия, конечно, есть. По времени, и по людям, и по юности. Я, по-прежнему, молод, но не так, как в то время. Особенно по людям, которых нет в живых. Это – Тимур Новиков, Вагрич Бахчанян, Дмитрий Александрович Пригов, Наташа Медведева… Я с ними был близко знаком, они были, можно сказать, моими героями.

Есть тоска по языку, потому что я почти не встречаюсь с русскими. Так получилось волею судеб… Я перестал писать по-русски, перестал говорить по-русски, перестал читать по-русски. Все это как-то произошло одновременно. Представляете, какая для меня это трагедия: я русский писатель, журналист, оказался в иностранной среде. Полная изоляция, период творческого и личного кризиса. Я оказался в вакууме, и несколько лет ушло на то, чтобы переродиться, трансформироваться в человеческом плане и художественном.

Ностальгии по месту нет: в Москве я прожил меньше, чем в Нью-Йорке. В России у меня не было привязанности ни к какому городу, семья постоянно переезжала, а жить я начал самостоятельно с 13-ти или 14-ти лет, когда я приехал в Москву в 1988-м году.

Сколько у Вас ушло на это лет. Я хочу сравнить свой иммиграционный опыт с вашим.

Говорят, что восемь лет необходимо для того, чтобы полностью сменился биологический состав организма.

У меня на адаптацию ушло шесть лет.

Я думаю, что в духовном, творческом плане – приблизительно, столько же. Оглядываясь назад, скажу: это был очень романтический период. Я пытался найти себя, очень много писал в это время, писал по-русски. Все опубликовано. Продуктивное и важное время в плане рефлексии и самооценки. Поиск своего места под солнцем, как говорится.

Вы помните свой первый день в Нью-Йорке? Какая была погода?

15 марта 1995-го года. Я отмечаю этот день как свой второй день рождения. Была очень холодная, длинная, затяжная весна, которая продолжалась чуть ли не до июня. Из-за всего того стресса, через который я прошел перед отъездом, я заболел, у меня была чудовищная простуда. Бесконечная. Процесс акклиматизации и новая реальность оказались шоком. Здесь, а Нью-Йорке меня состоялась и вторая молодость, и уже третья наступает…

Вы пишите о себе на сайте “New York based Russian artist”. Как вы считаете, чего в вас больше “Russian” или “New York based”, или это – гармоничное сочетание?

Думаю, все это части моей истории, от которых я не собираюсь отказываться. Я остаюсь русским художником и русским автором, хочу я этого или нет. С одной стороны, это мне помогает в определенном контексте. С другой стороны, я по-прежнему остаюсь “белой вороной” в Нью-Йорке. Это – палка о двух концах…


Эрте или Ротко изменила свои фамилии… И, кажется, стремились забыть свое русское прошлое или, вернее, в своем публичном мифе избегали упоминаний о русском происхождении. “Белая ворона”, по-моему, довольно удобная позиция: вы не прикреплены к определенному социальному слою. Обладаете открытой, свободной валентностью.

И да, и нет. Вас окружает атмосфера экзотики, которая вызывает интерес к вашей персоне и к тому, что вы делаете, но, особенно в последние годы, я чувствую, что арт-истаблишмент пронизан шовинизмом. Можно сказать, я иду по пути максимального сопротивления: не собираюсь американизироваться. У меня по прежнему сильный акцент. Я свободно говорю и пишу по-английски, но я не собираюсь становиться эталоном американизации. Одним это нравится, других это раздражает. Не собираюсь угождать всем.

В России я, в основном, известен как писатель, поэт и журналист, этому я посвятил 15 лет. Большой срок… До сих пор получаю письма от людей, которые выросли на моих книгах, хотя последняя вышла 10 лет назад. Удивительно. Но – пройденный этап.

Меня часто спрашивают, почему ты не пишешь по-русски. Реальность такова, что я нашел новый язык – визуальное искусство и фотография. Ситуация складывается ироничная, поскольку я остаюсь поэтом во всем, что делаю.


В том, что вы перешли в сферу изобразительности, возможно, проявилась необходимость контакта с окружающей средой?

Меня многие упрекали, говорили – это конъюнктура, расчет. Что я нашел вариант, как “продать себя” наиболее оптимальным образом. Мало, кто знает, я занимался фотографией с детства. У себя дома я устроил лабораторию, и сам печатал снимки. Фотографировал старые, разрушенные церкви, второе увлечение – рок-концерты. Я до сих пор слушаю “Кино”. Цой что-то очень точно запечатлел в том периоде. Романтика, безысходность, цинизм, идеализм. – все вместе. Я встречался с Цоем и подружился с Георгием Гурьяновым, который был барабанщиков в “Кино”. Замечательный художник, замечательный человек.

В любом случае, фотографией я начал заниматься тогда же, когда начал писать стихи, примерно в 13 лет. Первые свои публикации я сопровождал автопортретами. Уже в то время у меня проявилась склонность к эксгибиоционизму. Я фотографировался полуголый, для меня это было невероятное… делал это с невероятным энтузиазмом…


У вас вышло две фотографические монографии. В них запечатлена жизнь современная, жизнь альтернативная. Правда, о молодых людях, которых вы снимали, не всегда можно сказать, какой они сексуальной ориентации. Но что меня удивило больше всего, это общий меланхоличный тон. Какая-то во всем этом есть грусть, боль, одиночество. Как думаете, может быть, в этом-то и выразилась поэтическая сторона вашей личности?

Для того, чтобы быть хорошим фотографом, я думаю, нужно быть voyeur – вуайеристом, вуайером. Человеком, жаднымдо новых впечатлений, человеком,который тайно наблюдает за интимнейшей человеческой активнстью… Эт и тайны я сдела явными…

Да, как вы заметили, многие мои герои, парни, которых я фотографировал, – геретосексуалы, “натуралы”. Другие – gay for pay. В книге “NYC Go-Go” есть люди обычной ориентации, которые танцуют в гей-клубах, зарабатывают на жизнь для семьи и детей. Да… Меланхолия, склонность к одиночеству – черты моего характера. Фотография для меня – визуальная поэзия, моя стезя.

Эротическая фотография – сложная вещь. Трудно избежать вульгарности, когда речь идет об обнаженных моделях с эрекцией. Но у меня были хорошие учителя: я всегда увлекался Родченко и пытался представить, как бы выглядели его фотографии, если бы он был гей, если бы он снимал цвет… Многое в моей фотографии сделано от лица воображаемого Родченко в жанре эротического портрета.


Когда вы снимаете, вы что-то планируете?.. У вас есть постановочные фотографии? Или – вы выбираете момент?

Я не концептуальный художник. У меня все происходит спонтанно. Фотография для меня – интимный процесс. Многие фотографы работают с целой командой, для меня же – все иначе. I am very interested in people. Мне нужно раскрыть человека, определить архетипическое в нем, что можно понять только через переживание. Ассистентам на моей площадке не место.

Когда я делаю видео, ситуация иная. Первое видео мы сделали с Брайоном Кенни, организовав компанию SUPERM ( сокращенный вариант супер-могутин, название книги) в 2004-м году. У меня была идея, родившаяся под влиянием Жоржа Батайя, – скинхед. в которого бросают яйца… Визуальную часть нужно было представить, спланировать. Такое сымпровизировать нельзя.


Чему вас нучил Нью-Йорк? И чему, возможно, вы научили Нью-Йорк, если не так пафосно, своих друзей? Известно, окружающие при знакомстве с носителями русской культуры – в той или иной степени “русифицируются”. Наблюдается ли в вашей жизни нечто подобное?

Любопытно… Я многому здесь научился… Независимости, в первую очередь. Это – главное. У русских, мне кажется, очень сильно чувство привязанности к среде, определенной субкультуре .

Наши?..

Да, наши, мы и они… И так далее… Необходимость в сопричастности. Я всей душой и сердцем был частью этой культуры. Когда я оказался в Нью-Йорке, то сразу же познакомился со всеми местными русскими. Мне нужно было начинать все с полного нуля: карьеру, жизнь. В определенный момент я понял, что не хочу продолжения, не хочу быть частью этой тусовки и ее правил. Я понял, что ругательство “безродный космополит”, это про меня – я именно хочу быть этим безродным космополитом. It was a matter of survival. Мучительная история, я не то, чтобы полностью отрезал себя от какого-то круга общения… Я стал другим человеком, повзрослел. У меня произошла полная переоценка ценностей.

Я понял, есть два пути: продолжать жить в эмигрантской среде, писать по-русски, то есть на иностранном языке для страны проживания и делать карьеру писателя-диссидента по стопам многих. Или – как-то полностью переменить жизнь, переродиться в кого-то абсолютно нового. Я решил – второй путь для меня. Это было не столько рассудочное решение. Все произошло интуитивно и спонтанно. К тому же, я всегда был слишком амбициозен, чтобы оставаться только персонажем в этнической тусовке, в этой прослойке. В то время я в качестве модели работал у многих известных фотографов и художников. Этот период продолжался несколько лет. Я видел, как они работают, и отсюда произросла моя фотографическая карьера.


Какие есть в современном мире, в современном искусствоведении критерии того, что есть искусство, а что нет?

Сложный вопрос. У каждого есть свое представление о том, что такое искусство и как оно должно выглядеть. Каковы его функции и так далее. То искусство, которое меня интересует, должно каким-то образом транслировать информацию о его создателе. Вот почему для меня искусство, которое ничего не рассказывает о художнике, не дает ничего ни уму, ни сердцу… Для меня это – nothing about nothing.

Наташа Шарымова специально для DEPESHA.

2 Comments

Leave a Reply

Your email address will not be published.

You may use these HTML tags and attributes: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

DEPESHA Russian Lifestyle Magazine © 2016. All Rights Reserved.

FOLLOW US ON